?

Log in

No account? Create an account

EVERYTHING · DEPENDS · ON · YOU


these words are my diary, screaming out loud

Свежие записи · Архив · Друзья · Личная информация

* * *
пишет там     pandorino_gore   ,



а здесь *уйней страдает.


* * *
Если б только сумела разглядеть, ухватила бы невидимое время за его тросы и с колоссальным усилием старалась бы удержать. Ножками уперлась бы в землю и тормозила бы, чтоб задержать мгновение. Не потому, что оно столь прекрасно, а потому что завтра выкручивает до тошноты своими обещаниями. Будь мужественной? Да много ли вы знаете таких, кто взял себя в руки и под контроль свои желания. Вдохновился и перевернул к чертям собачьим все с ног на голову. Делай что любишь и люби, что делаешь. Ну давай, давай. You are on the edge. Когда еще?
Метки: ,
* * *
Ммм... Какое чудесное красное, абхазское, такое созвучное с черными крымскими ночами и словом "чечен". Я аккуратно подъедаю фиолетовые губы и плавно выкуриваю одну за одной. Домой не надо, на работу надо бы, но не гоже. Я не подытожила минувший год. Сегодня как раз восьмое января, уже совсем скоро заря, а я оплавилась вокруг кожаного дивана и не хочу перемещаться на кровать. Листала долго, ловя бесцветные волны вай-фая, свой древний ЖЖ. Сколько жизней я успела прожить за эти короткие двадцать пять? Таких уж не будет опять, едва ли на оставшиеся десятилетия прибудет еще парочка изменений - новая работа, квартира и пара маленьких ножек, танцующих. сальсу в моем животе... Но когда это еще будет? Где все те люди, о которых я писала в мемуарах, марала бумагу? Где моя боль, питавшая ядерной энергией вдохновение? Где та любовь, от которой стыло в жилах? Теперь все опостыло. Метафизические вопросы находят бытовые ответы, и я все меньше спрашиваю себя, "а зачем вообще-то я?".
Теперь все праздники утонули в этиловом спирте на периферии. Так проще. Не рвать тельняшку на груди. Не заставлять себя ходить на выставки, окультуриваться, обогащаться духовно. Проще не качать свой зад и не чинить эпилятор. Он итак меня любит, к чему все эти кульбиты? Я вроде счастлива, он вроде неплохой. Так вроде надо, все рады, довольны и я вольна расслабиться.
Во снах (и только), мне снятся розовые дольки солнца, тонущего в океане, бездомные собаки и мотоциклы Honda. Мне снится, что минуя все погран посты, я за жару и молодость меняю христианские кресты на маленького Будду. Будто он сумеет своими молитвами прокормить меня. Манящие волны, всегда 28 в плюсе по Цельсию, разбудят маленькую бестию лет шестнадцати, что начинала этот блог.
Итог.
Я еще слабо верю. Совсем немного верю, что обо мне на Родине лет через два завистливо протянут: "свалииила из странныыыы". И не обманут, глядя на фото в инстаграмме - она там счастлива. Приветы маме шлет из-под тропических дождей. Её рассказы прочитал? Конечно! Говорят, она летом читать будет в Домжуре. Пойдешь? Пойду! Подумать, этой дуре я посвятил когда-то стих лестный. Что-то про кошку... Сама по себе... Ну а она тебе? Она мне двери не закрыла утром, уходя. А я так от нее хотел котят...
* * *
Сиреневый север срамит за сор, солнце заслонивший. Арктический ветер румянит носы, треплет косы, срывает капюшоны. Алчно хапают тепло ртом, глубоко подбородок утопив за воротом. Спешат, спотыкаются, скользят, возят на санках по соленому асфальту. Скрежет полозьев и хруст под ботинками. Фурчит, ругается метла во дворе, а в каждой норе своя люстра желтым светом будит кухню. Ухнет раз-другой мотор, который в это время все больше в анабиозе. Развозит троллейбус, дребезжит, поет на морозе. А где-то лозами струится виноград, водопад шумит, перекрикивая туристов с красной кожей и постными рожами. Дельфины выпрыгивают из теплого океана, чтобы посмеяться в лицо чуждой стихии... Лихие маршрутки играют в догонялки, город просыпается и замирает в пробках. Искрит зимнее покрывало, белыми, желтыми алмазами переливает на солнце, сором заслонённом на сиреневом севере..
* * *
Окна раскаленного мерседеса опущены "под корень", и кипяченый августовский воздух полощет мои волосы. Осень крадётся по тротуарам сухими листьями, но ей еще рано сюда. В полдень Москва становится призраком, асфальт тает на горизонте миражом, хотя откуда в Москве горизонт… Дурной дым путает мысли, голова раскалывается, как сухая земля, извергая только пыль. Мы стоим в пробке, попа преет в синтетике, водители лениво поглядывают друг на друга через стекла своих аквариумов. Эхо нашего мотора тарахтит между стен разноцветных домов. Заиграла удачная песня. Веселый бит взорвал наши колонки, и вся эта прелость вокруг вдруг окрасилась соками из музыкального клипа. Мы молоды. Мы красивы и беспечны. Зеленый светофор впустил ветер в наши окна. Милиционеры попрятались в картонных коробках на обочине, им не остановить нас. 
* * *
* * *

Амбиции распирали ее, как воздух распирает надувной шар. Она хотела очень многого, если не сказать - всего. Она хотела ездить на мотоцикле, метать ножи, выучить еще два, три языка, сделать тату, побриться налысо, пообщаться с тибетскими монахами, постичь все религии, объездить хотя бы одну десятую стран на планете, но обязательно - все моря, хотела научиться готовить, хотела прыгнуть с парашютом, хотела быть писателем, репортером, стать известной, устать от суеты и уехать в деревню, хотела стать президентом и спасти мир, хотела обрести мир внутри себя, но эти страсти тревожили ее покой.
Он дал ей это. Сказал: бери, что хочешь, делай, что пожелаешь.
И она не знала, за что взяться. В пригоршню ее желания не собрать, они вырывались из пальцев, сыпались на пол и разбивались. Она испугалась скорости и высоты, не могла найти время для тренировок и ножей. Она уставала от долгих перелетов и путала впечатления. Страны слились в смазанную картинку, какие мелькают за окнами скоростных поездов. Она забывала, чему учили монахи, она путала Коран с Библией и крестилась в храмах Золотого Зуба Будды. Языки засорили память и превратились в суржик. Её все больше тянуло в ту самую деревню, чтобы полулёжа тихонечко всё записать. Но осев там, по над рекой, её поглотила суета, хозяйство и хохлатые курочки.

* * *

Гормоны сдали меня с потрохами. Я сидела напротив улыбающейся врачихи и, слегка смущаясь, отвечала: "Очень. Влюблена". Это так мило, что даже мое, местами толстенькое, тельце своими фибрами вибрирует в тон моей душе.
У него такие глаза, ах, ах! Одна его знакомая умело или случайно дала до зависти прекрасную метафору: у тебя глаза цвета виски с колой. И я не могу придумать лучше. У счастья всегда глаза карие. И ничего, что мои - цвета утренней поганки. Он говорит, что ими я умею топить льды сердешные, и стены рушить. А я так люблю его профиль. И анфас. И бабочки устраивают слэм в районе солнечного сплетения, когда он сверху смотрит на меня подернутыми влажной дымкой глазами. В машине потеют окна, на улице минус, в моей жизни плюс. Один. Я оставляю отпечаток ладони на окне, пусть будет как в "Титанике", только пусть мы оба будем живы. Forever.
Блядей наказывает карма. И мы свой срок отмотали в одиночках.
Боги, как он прекрасен в наготе! Разве мы не рушим космическое равновесие, когда я люблю его за красоту, а он меня за ум? "В мире поголовная дефеминизация и маскулинность", повторяла мой гинеколог. Так что никаких весов в спортзале. Бег, танцы и нежные романы. А я хочу курить толстые сигареты в его старом, но дико стильном мерсе, зажав между коленей развеселый стакан латте из Макдоналдса. И домой приезжать под утро, мечтая подмышкой пронести его в свою комнату, и там под одеялом развлекаться до последних петухов, чтобы потом под душем засыпать и опаздывать везде минимум на 45 минут.
Давай всем будем говорить, что это с первого взгляда. Давай. Хоть с первого вздоха, хоть с первого раза. Мне все равно, когда все это началось и как закончится. Впервые в жизни я застряла в онлайне. И есть еще измерение, в которое мы попадаем, когда едим друг друга губы.
Волосы прилипли ко лбу. У него очень сладкий пот. Всё. Я люблю тебя. Прости, что испортила сюрприз, ведь ты хотел признаться на восьмое марта. Но теперь понял, что праздники - полная чушь. Давай жить сейчас. Вот так вот беспощадно и стремительно.

* * *

И ты откидываешься назад и, слегка оттолкнувшись пальцами ног, падаешь навзничь, позволяя силе тяжести ронять себя настолько виртуозно, насколько может падать камень. И впереди тебя летит твоя Мечта. То ли она тяжелее, то ли в ее измерении (куда тебе так и не удалось попасть), гравитация настырнее. И ты летишь за ней, тупо и удивленно глядя на её ускорение. И ты тянешь к ней свои медленные руки. Некрасивые руки. И Мечта ускользает от них, то ли потому что она слишком прекрасна для них, то ли потому что она просто не для твоих рук. И вы вроде летите рядом, вы падаете в одной плоскости. Ты отчетливо её видишь, слышишь, чувствуешь. Но не даётся она тебе. Но не тебе она дается. И рано или поздно вы разбиваетесь. Вместе. И это все, что вам дано общим с напрасной Мечтой - конец.

* * *
Промозглым декабрьским утром казалось, будто кто то рисует рассвет, постепенно растворяя водой глубокий синий цвет до бледно-серого оттенка. В Москве так бывает - в конце ноября ударяют заморозки, и с небес сваливаются тонны белого снега. Но к середине следующего месяца погода психует и обрушивает на головы горожан ледяной дождь. Снег тает, смешивается с индустриальной грязью, выхлопами и химической солью от наледи, нарастает на бордюрах, как грибок или плесень, и застывает до весны. К Новому году в столице торжествует фальшивая весна - без пения птиц и солнечных бликов, но с традиционной капелью. Новогодние фонарики отражаются в грязных лужах, и под эту сомнительную иллюминацию простуженные носы горожан нахлюпывают знаменитые рождественские синглы. В городе введен режим ЧП - начались распродажи. Стада людей стекаются к блестящим громадам торговых центров, словно животные к водопою, в надежде урвать себе счастья на тысячу рублей.
В газетах написали, что в город приехал Всероссийский Дед Мороз. Должно быть, это уполномоченный от всех региональных и муниципальных. Он остановился в своей резиденции в Кузьминках под гудящими ЛЭП с длинноволосой Снегурочкой. В праздничные дни на его коленках смогут посидеть дети за 100 рублей и постоять рядом взрослые за 200.
Когда последние корпоративы отгремят в ресторанах и боулингах, когда на распродажах будет раскуплен хлам в виде сувениров и завернут в хрустящую упаковку с ёлочками, когда из продовольственных магазинов вынесут остатки чуть подгнивших мандаринов и утихнут битвы за майонез, когда горожане запрутся в своих теплых квартирах, где будет пахнуть жареной курицей и хвоей, где будет работать телевизор с кино-хитом сезона про то, как иногда похмелье помогает встретить настоящую любовь, когда на улице не останется ни одной живой души, когда в миллионах квартир Первый канал побьёт все вообразимые рейтинги, транслируя бездушные поздравления человека года по версии Time на фоне красной кирпичной стены, когда зашипит в шампанском догорающая записочка с заветным желанием, когда город взорвется праздничным "Ура!" - тогда в столицу придет Новый год, ведя за собой вереницу свежих надежд, смелых ожиданий и трогательной веры в завтрашний день.
Тут можно было бы закончить, если бы не первое января. Как бы ни сокрушались адепты апокалипсических сект, год за годом, миллениум за миллениумом, первое января всегда наступало, а вместе с ним приходили обидные последствия торжества. Первое января полно разочарования. Уставшие, трезвые охранники магазинов не могут дождаться на пересменку своих коллег во хмелю. В городе пахнет порохом. То тут то там еще повизгивают сигнализации отечественных машин, обезумевшие от салюта и петард. Грязный снег припорошен глянцевым блеском мишуры и серпантина. Под ногами крошатся палочки перегоревших бенгальских огней. Из распахнутых настежь форточек вырывается запах перегара и забытого на столе оливье. Весь день улицы торжественно молчаливы и пусты.
В вечерних сумерках загораются окна. На кухнях возрождается жизнь. Остатки салатов перемещаются в более мелкую тару, отмерзает забытая в морозилке водка. Короткими бросками до магазина и обратно перемещаются жители многоэтажек. К ночи повышается градус и спадает напряжение. Прощаются нелепые подарки, пьяные споры забываются, чтобы начались новые. Форточки поют на все голоса, и свет люстр отражается от мишуры снопом разноцветных искр...
Люди устанут пить дома и поедут в парк кататься на коньках и греться глинтвейном. Будут ходить в гости к родственникам и друзьям, доедать их салаты и холодные окорока.
Так будет продолжаться до ортодоксального Рождества. Утром дети, которые читали Библию, получат подарки, а ближе к вечеру толпы православных набьются в плохо отопленные церкви, где средь золоченых икон и оплавленных свечей будут тянуться под купол высокие голоса праздничных песнопений.
8 января - это венец новогодней вакханалии, или Всероссийский День тюленей. Родители прирастают к диванам так крепко, что даже самые упитанные дети не могут вытащить их погулять. Подростки и студенты лежат по своим комнатам мертвым грузом, проявляя активную деятельность только в соц сетях.
А первый рабочий день после праздников радует только бездельников и кошек. Их мир в перерывах между сном вновь наполняется благоговейной тишиной и одиночеством, оставляя позади самые продолжительные новогодние каникулы в мире.
* * *
Не смотря на то, что в журналах "Salon" и "Лучшие интерьеры" заложены были страницы со стилем provance, он не казался мне искомым. Уютно, тепло, классика... но я все еще не чувствовала себя дома, воображая квартиру после ремонта.
Проведя много часов в поисках вдохновения, я подолгу стояла посреди комнаты, приложив указательный палец к губам. Глядя на ободранные бетонные стены, интуитивно меня манило оставить эту беспринципную маркость - белая штукатурка с проступающими кое-где пятнами серого цемента, да клочками неподдавшихся шпателю обоев. Потихоньку меня стала переманивать легкодоступность прованса - оказалось, мои "хотелки" в тренде, и интернет пестрит предложениями элементов интерьера в заданном стиле.
И вдруг "повело". В интерьере от чего-то всегда надо отталкиваться. Это может быть как сувенир, привезенный вами из экзотической страны, или подарок от друзей из Старого Света, или плакат из Нового, но именно с мелочи начинает расходиться, как круги по поверхности, все остальное. Так мой взгляд упал на картину, которую я привезла из далёкой Кубы. Крупная негритянка, облаченная в белую одежду, курит сигару, с легким прищуром глядя на тебя с полотна. И меня осенило. Вот это и есть "мой дом".
Вспоминаю, что когда мы ехали вереницей стареньких машин на "сафари-джип" вдоль побережья Атлантического океана, в пригороде Новой Гаваны, я глядела на эти домики в колониальном стиле, с их белыми колоннами, плоскими крышами, двустворчатыми дверьми и неизменным креслом-качалкой на террасе, и мечтала, что однажды, может даже в следующей жизни, я буду проводить здесь половину года, прячась от холодов, и ища вдохновение в величии огромных волн, разбивающихся о берег, как когда-то ими вдохновлялся Эрнест Хеменгуэй.
А потом я наткнулась на работы фотохудожника Майкла Истмена, "Фасады Гаваны", и мои эмоции обрели форму.
Теперь у меня нет сомнений. В атмосфере этого увядшего ампира, раскрошенной роскоши и потрескавшегося величия кроется величайшая из благодетелей - простота. Мне нравится безразличие, с которым кубинский народ относится к навязанному колониальной Испанией шику. Именно эта небрежность и халатность в хранении наследия колонизаторов породили особый кубинский стиль в интерьере, непременно отдающий запахом свободы, океана и цветом солнца!

PageImage-487049-1888867-cubaisabellastwochairs2000.jpg

http://www.etoday.ru/2011/02/fasadi-gavani-ot-michael-eastm.php
* * *
* * *

Previous